ПУТЬ
Когда Телец сдавался Близнецам,
два крика громких небо огласили: сначала - мать,
потом кричал я сам,
явившись в мир согласно Высшей силе.
Потом я встал...
Потом был первый шаг...
И первый класс...
И так - за вехой веха...
И, наконец, повел меня большак
походом в жизнь,
на поиски успеха.
И я о Высшей Силе позабыл.
Во имя благ мирских и славы ради
издалека родню свою любил,
спеша блистать
как маршал на параде.
Мелькали двадцать...
Тридцать... Сорок лет. Судьба меня крутила,
но не смяла:
я сыт и пьян,
от кутюрье одет.
И повидал, и поимел не мало.
Встречался с тигром -шкура на стене.
Медведя видел –
шкура под ногами.
Кому был должен -задолжали мне.
Друзей менял, не цацкался с врагами.
Без меры поистоптано дорог.
Без счёту поизношено ботинок...
Пришел домой.
Переступил порог,
а за порогом - юбилей?!
Полтинник!
Гостей созвал -
не мной заведено.
Народ потел, и соловели рожи:
за тостом тост -
рекой лилось вино,
и что ни тост - я самый распригожий.
В желудках исчезали балыки,
икра и дичь,
и горы прочей снеди...
Под утро распрощались кунаки,
и нужные людишки,
и соседи.
...Я в зеркале себя не узнавал:
ни трезв - ни пьян,
ни сытый - ни голодный.
Снаружи - гоголь,
а внутри... подвал, -
сырой, пустой,
до жуткости холодный.
Зверино выли сердце и душа.
А, может, это зеркало кривое?
Всё может быть...
Собрался не спеша
и двинул в путь –
на зов тоски и воя.
Я шёл и шёл,
как загнанный лошак.
В глазах - круги,
по жилам кровь бренчала.
И, наконец, привел меня большак
назад, к истоку,
в самое начало...
Как тать,
подкрался к отчему крыльцу.
Дверь подтолкнул –
раздался скрип противный...
Переступил порог - и по лицу
сквозняк стегнул мне
мёртвой паутиной.
Я страх отёр
и в горницу вошёл.
И мысли все, и чувства онемели:
Торчал в углу полубезногий стол,
в глаза впивались узким светом щели...
Вдруг в памяти он явственно возник:
за печкою,
в простенке, под тряпицей
схоронный был у матушки тайник,
что отпирался проволочной спицей.
В нём дорогое мама берегла:
отцовский орден,
бусы да серёжки,
венчальный венчик,
ладан - против зла,
и расписные праздничные ложки.
Зажёг фонарь.
В заветный уголок протиснулся.
Достал свой ножик тонкий, открыл тайник...
На полке - узелок
с подвязанной бумажною картонкой.
Я взял его и выбрался на свет.
Картонку снял...
И стало сердцу жутко.
На ней - рукою маминой - привет,
всего два слова:
«Сыночке. Мишутке».
От горечи,
а, может, от стыда
май потемнел,
и белый свет качнулся...
Не помню, как добрался я сюда,
но только на погосте и очнулся.
Знать, за полвека слёз поднакопил, -
ручьем текли...
И сердцу полегчало...
Не странно ли, что около могил
понятней жизнь?
Уметь бы жить с начала!
Но и могли б - в чём истина?
Где цель? Куда идти?
Что брать нам в путь последний?
Меж холмиков могильных я присел, раскрыл неспешно узелок наследный.
Бывают же на свете чудеса!
Узнал я их, -
с поклонами до пола
молилась мать на эти образа:
Спаситель.
Богородица.
Никола.
А в рушнике, узорчатом с концов, завернуты, дошедшие от деда,
три книжицы:
Псалтырь. Молитвослов.
И ветхий томик Нового Завета.
В руках моих, как будто сам собой
раскрылся он...
А в нём лежит закладкой,
на шёлковой гитанке голубой,
нательный крестик -
в точности как мой,
что перед школой я снимал украдкой.
Я руку протянул к нему едва –
Ударил гром...
И капля дождевая упала на страницу...
И слова
под влагой проступили, оживая.
Я крест надел,
и будто Сам Христос
в душе словами этими пророс
и обнажил спасительную суть тех слов:
«Я - жизнь. Я - истина. Я - путь».
