повопив для порядка еще пару минут....бодрая бабуля начала радостно поедать лапки.....хруст стоял на всю кухню.....в это время пришедшие в себя очевидцы стали замечать какие то странные изменения. которые происходил с Бабманей....с каждой сожранной лапкой она становилась все моложе и симпатичнее....
Моложе и моложе… Симпатичнее и симпатичнее… Пока не совсем не превратилась в маленького, тощего такого галчонка со смешными косичками, торчащими в разные стороны. На изрядно помолодевшей бабМане был все тот же, доставшейся ей от прабабки передник, засаленный ей же, когда, молодой и неопытной, она впервые встала за большую, пышущую жаром русскую печь. Передник был щедро разукрашен разноцветными лоскутами-заплатами, пришитыми сикось-накось драгоценной прабабушкой. БабМаня очень городилась этим передником, любила его, берегла, почти не снимала и совсем не стирала: эти импортные порошки весь колор портят, и бутоны-цветы не так играют в прокуренной сыночком хрущевской кухоньке, и петухи на заплатках совсем не поют по утрам… А кипятить свое драгоценное сокровище Бабманя суеверно боялась – придут еще эти изверги, с телевизора, вломятся с порога, нанесут грязи, завалят импортными порошками: Вы все еще кипятите???? Ну, тогда мы по адресу!!!! К вам, значится… Чур меня, чур, корми еще их, ублажай, картовь с морковой переводи опять же…
Ох, и вкуснотища ж у них, страсть, - думала БабМаня, аппетитно хрустя лапками. С трудом оторвавшись на минуту от трапезы, она искоса, низко голову наклоняя, посмотрела в чудом уцелевшее после разгрома зеркало, и увидела все: и ЕГО, сжимавшего в руках телефонную трубку, ЕЕ, все еще лежащую в обмороке, ребяток, держащих в руках автоматы, свои нелепые косички. Казалось, БабМаня сейчас тоже упадет в обморок, однако, закаленная в скалочно-склочно-кастрюльно-кухонных битвах с ДедСаней (из которых она, как из горящей избы, всегда выходила на коне), БабМаня решила действовать.
- Изверг! Ты что наделал!!!!!! Да яж тебя ухватом-скалкой-кастрюлей враз на место поставлю! Да ты у меня!!!! – истошно и пронзительно вопила БабМаня , схватив за грудки опешевшего бравого Валдиса и тряся его из стороны в сторону. Валдис почти от неожиданности почти потерял дар речи и видел перед собой только раскачивающиеся как маятник худые косички: туда-сюда, туда-сюда.
- Мда-а-а, положеньице, ничего не скажешь, - думал он, пытаясь высвободиться из цепких объятий БабМани. Ребятки в прихожей криво ухмылялись и по-прежнему недобро смотрели.
А помолодевшая Бабманя вопила не переставая:
- Обормот, что наделал!!! Мне велик прабабкин фартук, туды-растуды! Я его 70 лет не снимаю, а он на мне тяперича, как на вешалке! Люди, караул, средь бела дня ограбили!!! На пустом месте!!! Ну съела пару лягушек, ну и что, туды-ы-ы-ы-ы-растуды! ВЕРНИ МНЕ ФАРТУК!!!! ШОБ РАЗМЕР В РАЗМЕР БЫЛ, И ШОБ КАК ВЛИТОЙ СИДЕЛ, КАК РАНЬШЕ!!!
Валдис, не выдержав визгливого девичьего бабМаниного фальцета, знал, что детей обижать плохо, и силовых методов задержания применять к БабМане категорически не следует, и поэтому он сделал следующее …
Моложе и моложе… Симпатичнее и симпатичнее… Пока не совсем не превратилась в маленького, тощего такого галчонка со смешными косичками, торчащими в разные стороны. На изрядно помолодевшей бабМане был все тот же, доставшейся ей от прабабки передник, засаленный ей же, когда, молодой и неопытной, она впервые встала за большую, пышущую жаром русскую печь. Передник был щедро разукрашен разноцветными лоскутами-заплатами, пришитыми сикось-накось драгоценной прабабушкой. БабМаня очень городилась этим передником, любила его, берегла, почти не снимала и совсем не стирала: эти импортные порошки весь колор портят, и бутоны-цветы не так играют в прокуренной сыночком хрущевской кухоньке, и петухи на заплатках совсем не поют по утрам… А кипятить свое драгоценное сокровище Бабманя суеверно боялась – придут еще эти изверги, с телевизора, вломятся с порога, нанесут грязи, завалят импортными порошками: Вы все еще кипятите???? Ну, тогда мы по адресу!!!! К вам, значится… Чур меня, чур, корми еще их, ублажай, картовь с морковой переводи опять же…
Ох, и вкуснотища ж у них, страсть, - думала БабМаня, аппетитно хрустя лапками. С трудом оторвавшись на минуту от трапезы, она искоса, низко голову наклоняя, посмотрела в чудом уцелевшее после разгрома зеркало, и увидела все: и ЕГО, сжимавшего в руках телефонную трубку, ЕЕ, все еще лежащую в обмороке, ребяток, держащих в руках автоматы, свои нелепые косички. Казалось, БабМаня сейчас тоже упадет в обморок, однако, закаленная в скалочно-склочно-кастрюльно-кухонных битвах с ДедСаней (из которых она, как из горящей избы, всегда выходила на коне), БабМаня решила действовать.
- Изверг! Ты что наделал!!!!!! Да яж тебя ухватом-скалкой-кастрюлей враз на место поставлю! Да ты у меня!!!! – истошно и пронзительно вопила БабМаня , схватив за грудки опешевшего бравого Валдиса и тряся его из стороны в сторону. Валдис почти от неожиданности почти потерял дар речи и видел перед собой только раскачивающиеся как маятник худые косички: туда-сюда, туда-сюда.
- Мда-а-а, положеньице, ничего не скажешь, - думал он, пытаясь высвободиться из цепких объятий БабМани. Ребятки в прихожей криво ухмылялись и по-прежнему недобро смотрели.
А помолодевшая Бабманя вопила не переставая:
- Обормот, что наделал!!! Мне велик прабабкин фартук, туды-растуды! Я его 70 лет не снимаю, а он на мне тяперича, как на вешалке! Люди, караул, средь бела дня ограбили!!! На пустом месте!!! Ну съела пару лягушек, ну и что, туды-ы-ы-ы-ы-растуды! ВЕРНИ МНЕ ФАРТУК!!!! ШОБ РАЗМЕР В РАЗМЕР БЫЛ, И ШОБ КАК ВЛИТОЙ СИДЕЛ, КАК РАНЬШЕ!!!
Валдис, не выдержав визгливого девичьего бабМаниного фальцета, знал, что детей обижать плохо, и силовых методов задержания применять к БабМане категорически не следует, и поэтому он сделал следующее …
